Московский мост 2015—2018

Вместо предисловия

Бабушка мне подарила велосипед марки «Украина», подержанный, но крепкий, что неоднократно доказывалось в самых нелепых крушениях. Именно на нём, в детских приключениях и путешествиях по Киеву, я открыл просторные улицы и проспекты строящейся Оболони и Московский мост, поразивший своей лёгкостью и величием. Он представлялся мне стрелой в напряженном серебряной тетивой луке. Стрела неслась сквозь таинственные острова и густые заросли левобе­режья в клубы древних времён с могучими богатырями, которые сокрушают подступающее зло. Город вышел за пределы тесных улочек со сбившимися друг к другу домиками моего Евбаза и таинственного Подола. Киев обрёл окоём, координаты его раздвинулись, – и Днепр воцарил под Московским мостом, увлекая будущее в отражения.
Вскоре наша семья переехала в новостройку у Вербного озера на Оболони. Московский мост с Чертороем, товарной станцией на Петровке, Десенкой, загадочным Радужным и крылатой Троещиной наполнялся звуками и терпением. Предостерегающий и дерзкий, манящий и завораживающий, он проходил через всё и вся, соединяя берега лётом сверкающих опор в бессонных ночах Оболони.
Думал, что вырасту и обязательно закину с Московского моста стальку, как это делают киевские рыбаки, улыбаясь старости. Теперь же гусеничное нашествие заволакивает память, а из детства
жестоко, за уши, как из грядок, выдёргивают имена и события, путаясь со зла в показаниях.
Вот и гудит Московский мост в призрачном городе на окраине детской памяти. Потом, конечно, гусеницы станут куколками, мелькнут пугливыми крыльями и канут в Днепр, а купола Лавры откликнутся нам весёлым светом, и поспешит речь города в суету каштановых будней.

 

Пион

Есть в синем цвете красный брадобрей.

Есть в жёлтом — чернь. В зелёном — долгий омут.

Из тучных клубней тянутся бутоны

на ломких кисточках в лохматый белый свет.

 

Зажмуришься — и катится назад

цветочный шар переплетённых вёсен,

бунт красок переходит в буйство, жар,

сад воскрешён и ветер светоносен!

 

Кружит палитра омуты времён —

теряет страх и голову пион.

Война

Украина — имя мило, горькое наречье.

Сколько судеб пригубила — похмелиться нечем.

За Дунаем солнце режет рваными краями

тучи жадные на межи с рвами та горбами.

Хорохорятся сестрицы — удальцы сподвигли

рукодельные зарницы запихнуть в глазницы.

Гибли, гибли — сколько цвета запеклось в отваге,

да такого, что ответа не сносить бумаге!

Да такого, что за Доном Солнце-кобылица

озаряет терриконам скошенные лица.

Воздух жирный, воронёный — что ни вскрик, то искра!

Как же это невозможно! Как же близко!

 

Изъян

В.И. Гончарову

Волки воют на луне…

Саботаж всего живого,

саботаж.

Шорох голоса чужого —

это ваш?

Наш не может, наш не должен,

наш — живой!

Город гложет. Насторожен

путь домой.

 

Мостовая что-то прячет в кулачок.

За спиною скачет мячик-маячок.

Адрес ясен — мимо яра от Сырца,

вдоль трамвая до базарного кольца.

 

Что ж торопишься, водитель,

погоди!

Буквы сбились в алфавите,

жжёт в груди.

От искуса до прохруста

тянет боль.

Густо-пусто, даже оклик

через ноль.

Что такое этот город, этот жест

о покое горячительных надежд,

о ломбардах — слово за слово — зачёт,

и на бардах вся ответственность за счёт.

 

А потом, через неделю,

через тьму

разуменье у Емели

перейму.

И на девять, и на сорок,

и на год —

топот стопок, уговоры

до острот.

 

Где тот мячик, тот холодный маячок?

Город скачет, хвать — и тело на бочок!

Кабы не был так радушен — был живой…

Так нелепа эта ложь наперебой.

 

От запястья до плеча,

от напасти до врача

горяча протока!

Как бы сам себе конёк —

закипел и занемог,

и свернулся — во как!

 

Царь, кудесник и злодей,

впрок завёл себе друзей,

чтоб потом отпели.

А друзьям-то невдомёк —

скачет загнанный денёк

в круге карусели.

За товарища! За мать!

Погибать, так поминать!

Поминать, так сгинуть!

Ах ты, Господи, волчок —

воет лунный светлячок,

выгибая спину.

 

Косоветров

По привычке безответно

с детства круглыми глазами

улыбался Косоветров

и смущался между нами.

 

По привычке стыли будни,

выходные прокисали.

Он отзывчив был как бубен,

но к нему не прикасались.

 

Безответно проходили

опасенья, страсть, обида.

Его словно бы забыли,

так ни разу не увидев.

 

С детства думал Косоветров,

что ему безумно рады,

мастерил друзей из фетра

и любил смотреть парады.

 

Круглых суток было мало

для обернутых в газеты

книг, альбомов и журналов —

их советы Косоветров,

 

глаз от букв не отрывая,

повторял с благоговеньем.

Но судьбы его кривая

не меняла направленье.

 

Улыбался, был не в духе,

очень редко, но случалось,

что кричал он так, что мухи

ему тоже улыбались.

 

Косоветров жил героем,

но герои тоже плачут:

он влюблённой был горою —

мыши ездили на дачу.

 

И смущался перед встречей,

что всегда не получалась,

потому что в белом свете

есть и тёмное начало.

 

Между тем проходят годы,

Косоветрова не тронув,

словно у самой природы

отклоненье от канона.

 

Нами правит убежденье!

Нам присущи прорицанья:

Косоветров — наважденье,

он фантом и отрицанье.

 

Он — сплошное впечатленье.

Косоветров — невозможен!

Почему же ощущенье,

словно что-то ему должен.

 

Не взаправду, понарошку

так, нет-нет — и обернёшься:

Косоветров то в окошке,

то присядет на дорожку.

 

То гуляет по столице,

улыбаясь тем и этим,

словно бы улыбкой метя

тех, кому не расплатиться.

 

Страстная седмица

Рыбаки сушили рыбу,

Старики судачили:

«Чудо было это либо

Всё переиначили?»

I.

Я не все понимаю.

Абрикосы цветут в трамвае.

Пчёлы буянят и бьются в жирные стекла.

Кондуктор — свекла,

марципаны — её пассажиры.

Наживка движется для наживы,

ещё все живы.

На рельсах пистоны и ржавые гвозди —

грозди смеха и ссадин

дребезжат с улыбкою наискосок:

«Бога ради!»

II.

Вот и ты понимаешь, что время тебя сжимает,

как щепотку бессмертная тетя Рая

над кипящим котлом двора.

И тебе невдомёк, что от солнышка будет горько,

что у книжных полок верблюд не пройдёт в иголку.

Толкователь рьян: на траве дрова,

на дровах брательника голова —

дважды два как выстрелить из двустволки.

 

III.

Долг слезами исполнится —

в ноги бросится солнышко.

Целый мир у неё навыворот

и чудной такой говор-выговор.

А за домом сад,

а по крови — брат,

а задумал — лад,

а по воле — ад.

Так сама по себе иголочка

вышивает верблюжью голову.

 

IV.

Окна вымыла, замела,

под иконою свечка мается,

близкий клекот, колокола,

дальше — больше ушко сужается.

Протирая дубовый стол,

книги, разные там безделицы,

побледнело её лицо —

и за садом потёмки стелятся.

 

V.

Спич-ки,

птич-ки,

че-ре-вички,

За ка-вычки,

за рес-нички

выйдем,

выпьем,

вы-говорим,

серебришко

вы-ковырнем,

подсчитаем и споём:

сад глубок как водоём.

Вот — утопленник в саду,

и луна горит в аду.

 

Не спастись, не схорониться:

слава — вечная блудница.

 

VI.

Сад оливковой горечью полнится.

Кухня в луковой шелухе.

Кружит пыль над сухой смоковницей.

Путник движется налегке.

Ничего не понятно вроде бы…

Солнце катит земную тень.

И уже ни друзей, ни родины —

только долгий воскресный день.

 

Полынья

Мне снилась полынья: по щиколотку в хляби,

испытывая лёд тяжелою пешнёй

шёл по реке не я — в уменьшенном масштабе

казалось, это шум, производимый мной.

 

Но пальцем шевельнуть — и сдвинется округа.

Расширится объём, детали поглотив —

в полураспаде даль сжимается упруго,

вбирая в узелок мой город и залив.

 

И больше ничего, все только пробужденье,

все только памяти неловкие сомненья

и край родной межи.

 

В сутулом ватнике с баяном у стремнины

слежу за паводком и разрушеньем льдины,

и жизнь как снасть дрожит.

 

Слова из песни

Пора, мой друг, пора!
А.С. Пушкин

«Как упоительны в России вечера»,

особенно когда ты не в России,

когда на полчаса, на четверть выи

ты проступаешь в завязи резные

на кончике гусиного пера.

Твой друг подскажет: Всё, уже пора!

И где б ты ни был – всё уже Россия,

и в этом полоумии прости ей

все эти боли, песни, вечера…

2013–2018

 

Буковки

Это только кажется,

что слова не мажутся,

что они бескровные

буковки морковные,

бусы ежевичные

с голосами птичьими,

цепкие и ясные —

до пробела красные,

кружева порочные —

для припева сочные,

семена былинные —

да побеги длинные.

 

Шепотком впритирочку

и навзрыд до одури —

словом по затылочку

правдеца и лодыря,

а потом с оттяжкою,

всё, что проговорено

с грубостью и ласкою,

развернётся вовремя.

 

Данта траектория

круг за кругом станется —

славы территория,

где мученье тянется,

 

где величья вымысел

в наважденье пламенный

тлеет в яслях каменных,

что себе сам вымостил.

 

Шевелятся буковки,

в оправданьях вяжутся —

это ж только луковки,

не кровят, не мажутся.

05.18 — 10.06.2018

 

Московский мост

Жил мальчик у Московского моста

в обычном доме с окнами на север.

Гремели на Петровке поезда,

и тосковали комнатные звери.

 

Был в книжном мире кухонный сервант —

три полки за зелёными цветами,

была еще размолвка между нами,

и высился над дымом едкий Кант.

 

Мы жили тихо, искренне ворча

о том и сём, что плохо прозвучало.

К рассвету смыслы еле волоча,

сам Вагнер путал вечные начала.

 

И Блоку было нечего терять,

а у Шекспира не было трагедий.

За всё и вся от донкихотской меди

на кухню снисходила благодать.

 

На цыпочках рассвет тянулся к окнам.

Катился мост над кудрями Днепра.

Казалось, целый мир из неба соткан.

И целый город в рот воды набрал.

 

Жил мальчик у Московского моста.

 

Рапсодия

Алексею Зараховичу

 

У Осипа Эмильича с плеча кричит кириллица,

над горсткой пепла едкого вздыхает огонёк.

Зовут гудки прощальные, серчают вести дальние,

топорщится и морщится реальность между строк.

 

Реальность — всё же женщина! Надеждами увенчана,

безжалостно доверчива, отчаянна во лжи.

Её постичь немыслимо — за фактами, за числами

она преображается, меняя витражи.

 

А он следит за звуками, за ветром, за разлуками,

смыкает нёбных клавиш небесный септаккорд.

Что вы ему прибавите и чем его ославите,

когда, одёрнув паузу, он в звуке наг и горд.

2018

 

Бурьян

Я, конечно, устал, и настолько явно,

что прохожая поддерживает меня под локоть.

Город катит к яру в закрытых ставнях

зубцами зданий, перемалывая страх в похоть.

Что ж неймется зрителям пирожковых,

что бурчат на парковках легальных, платных —

меня сводит за руку участковый

в подростковых прыщах и родимых пятнах

в подноготный оазис степного дола,

на пшеничный подиум стрекозиный,

где бессмысленна похоть и кока-кола

с чадом тлеющей на крови резины.

А на всём участке встаёт картофель,

распуская белые узелочки.

Если сверху — то эта надежда — точка,

а приблизишься — бабы Марии профиль,

что стоит, сгорбившись во все поле,

ослепляя бурьян серебром сапки,

вишни и абрикосы за частоколом

воздевают ветви, ломают в руках шапки.

Кто мы, Господи, на экране этом?

Почему нетерпенье всегда безумно?

Почему так больно от света,

а на душе так сумно?

30.09.18

 

Молитва

Не потому, что рьян,

не потому, что цел –

я в капле океан

и сам себе предел,

 

я промежуток, щель,

я выжданный итог,

я текст, в котором мел

крошится между строк,

 

я камень на пути,

я сам себе двойник,

и все мои «прости»

срываются на крик.

 

На всех вокзалах снег!

Во всех расчетах грязь!

Я вымучен и пег:

обрюзг, кругом погряз.

 

Но где-то в глубине

на краешке судьбы

ты молишься, и мне

гореть в частице бы.

23.11.18

 

Застольное

Друзьям-филологам

В межрюмочном пространстве хрусталя

звенит надежда сопереживанья,

сверкает мысль на кончике ножа,

закуска – смысл, тарелкою визжа,

на вилке выместив свое негодованье,

спешествует стезе графина-короля.

 

И всё бы ничего, и всё почти ничто:

«Все кажется, и помнится, и мнится…»

Зима со всех сторон, век – сторублевка,

гогочет крейсер, крысится винтовка,

всё кипятится, пышет, беленится

и тычется в сознанья решето.

 

Кружится снег, разменивая тени,

в межрюмочном пространстве бит хрусталь –

сквозняк цитат, краплёные надежды,

восторг и буйство пýсты, как и прежде:

телега-стол скрипит в родную даль,

вражду и клятвы тратя в дребедени.

8.12.18

 

Признание

Я живу за счет тех, с кем душой не схож,

с кем молчу, за кого молюсь –

так за правду выстраданная ложь

повседневный выносит груз.

 

Так за каждым словом густится тень

коркой рифмы, слепым пятном,

наводя немыслимое на плетень,

чтобы свет сошёлся на нём,

 

чтоб от неба близкого отлегло,

чтобы в памороке вины

не влетали факелами в стекло

беспробудной вражды огни.

 

Я живу пока на своей реке,

но сегодня не ровен час,

и приходит беспамятство налегке,

отмечая безумьем нас.

14.12.18

 

Снег в Рождество

Какое утро – снег опять речист!

Волнует сосны, ко всему навстречу

он тянет пальцы – аккордеонист,

чтоб форму снять и скрыться с ней из речи.

 

И мы с тобой под снегом взаперти –

в его полоне замысел избытен,

в его слогах немыслимы пути,

и даже след теряется событий.

 

И только здесь, в отраде Рождества,

снег обеспечен самым белым светом,

как нам с тобой не избежать родства

и порознь не спастись при этом.

7.01.19

Бе-бе

Кýкареку – кукáреку,
кукáреку, кукáреку!

Кýкареку, кукáреку:
Ку-Кá-Ре-Ку.

Янтарные озера

в ресничном сосняке –

в них прячется обжора

в зеленом колпаке.

 

А здесь гудят в морозах

чудные чердаки,

звенят на абрикосах

сосульки-пятаки,

 

гуляет кот по снегу,

таит себя в себе,

а на него с разбегу –

жестокое Бе-бе!

 

И даже непонятно,

откуда здесь оно?

И что это за пятна,

и что за полотно?

 

И где, позвольте, руки?

Где ноги, голова?

И что это за люки?

И что за острова?

 

Бе-бе, смеясь ехидно,

таращится вверх дном.

Бе-бе почти не видно,

но ходит ходуном.

 

Глаза пылают далью,

окутано всё в шаль,

под снежною вуалью

поблёскивает сталь.

 

Бе-бе чего-то хочет!

Бе-бе чего-то ждёт!

Так призрачно гогочет,

что жалобно снуёт.

 

То топнет тем, что сверху,

то свиснет, изловчась, –

и гаснет смысл, и меркнет

любая к жизни страсть.

 

И, сознавая пропасть,

что поднялась над ним,

кот согревает лопасть

дыханием своим.

 

Он опытный ныряльщик,

отчаянный пилот –

его мохнатый плащик

уже крылами бьёт!

 

И, поднимаясь выше,

он слышит из-за крыш,

как опытные мыши

сошлись на снегогрыз:

 

из дома, из сарая,

уверена в себе

пищит босая стая –

вгрызается в Бе-бе!

 

И весело, и дружно

трощит кошачий страх!

Бе-бе вдруг стало скучно –

и скрылось впопыхах.

 

А кот совсем негромко

по крыше на чердак

и в старую котомку

залазит просто так,

 

так, чтоб его не звали,

не кликали: кыс-кыс,

а в дальний путь забрали,

где нет мышей и крыс,

 

где нет таких раздолий,

не явится Бе-бе…

И снится поле-поле

с тропиночкой в судьбе:

 

янтарные озера

в ресничном сосняке –

в них прячется обжора

в зеленом колпаке.

17.01.19

 

Ноктюрн

Весна приходит с оживленьем,

спешит зелеными мазками

по бархату полей к селеньям

светиться рыжими лучами.

 

Там, на краю холста у леса,

где снег, как будто в рваных джинсах, –

вот-вот и выскочит повеса

в протертых до сиянья линзах.

 

А в самом центре перспективы,

где это все еще не с нами,

в дорожной хляби пляшут ивы,

мотая голыми руками.

 

Над крышею дымок уводит

за ободок – туда, где сердце

у солнца бьется, солнце вроде

в хмелю от юных секст и терций.

 

И как с холста не торопиться,

на свет мадеру извлекая,

когда по комнатам, сверкая,

луча проходит кобылица.

18.02.19

 

Славяне

Памяти Бориса Ильича Олейника

Наполняя деревни сажей,

пополняя любовь свинцом,

чем осмысленнее, тем гаже

оправдания в горле ком.

 

На эстраде хвалиться нечем.

За кулисами – пир горой.

Как отрада народа – вече

из-за пазухи заливной!

 

Ты как можешь – сквози и медли!

Ты что хочешь – руби с вражды!

Обернулись, свернулись в петли

перепутанные мосты.

 

Горь горилкою подмывая,

откликается зов на вздор,

а на всех берегах Дуная

пляшет горькую кругозор.

 

Что, славяне, не словом сыты?

Что же, родственники, смурны,

если братьями не убиты,

если жёнами не верны?

 

Если наши слова – на вертел,

если веру – поди продай,

что ж так манит кровавый ветер

и так много даём на чай?

 

И куда мы из всех биений,

из бессмыслицы горловой?

Эх, славяне – рабы сомнений,

черти пляшут за упокой!

 

Так не мглите, отцы и братья,

не надейтесь, что обойдёт –

позади каменеет платье,

и страшит уходящий Лот.

25.02.19

 

Витебские свидания

В.А. Масловой

От Даля до Шагала,

от Киева до Полоцка

ложится свет на полочки,

где книгам места мало.

 

Мы в промежутках ветреных

за шутками обнимемся,

и никакая мимика

не передаст смятение,

 

в котором мы расстанемся

как будто ненадолго –

и до того состаримся,

что врать не будет толка,

 

и до того распишемся,

что в книжных полках станемся

берёзами и вишнями

и больше не расстанемся.

4.03.19

 

Рабыня

Мне причудилась рябина.

Мне привиделась икона.

Этот мир спасет рабыня,

что в молитве непреклонна,

 

что раскосыми ночами

изо всех надежд, испугов

обращает слёзы в камни,

камни складывает кругом,

 

голыши и самоцветы

тельце к тельцу прилагая,

чтобы не было просвета,

не возникла мысль другая.

 

В малахитовом хитоне,

как в зрачке, клубком свернувшись,

то сверкнет, то монотонно –

причитания всё глуше.

 

Расцветает Божий щебень.

Разгорается рябина.

Всё на свете – шёпот, щебет.

Этот мир спасёт рабыня.

5.03.19

 

Лубочные картинки,
или Прогулка
по Андреевскому спуску

Как ныне сбирается вещий Олег…
А.С. Пушкин

На лотках пылятся вещи,

их названия забыли.

Чахнут солнечные плеши

в антикварном изобильи.

 

Можно выпить расстоянье.

Можно высказать разлуку.

Можно даже с обаяньем

лгать о деде с бабой внуку.

 

Можно звать искусством скуку,

можно имя дать пробирке,

на циновке из бамбука

размножаться под копирку.

 

Можно всё – и в этом дело,

если речь о разложенье

до экстаза, до предела,

до конца воображенья.

 

Я куплю потёртый ватник

и ушанку со звездою –

распахну объятья, братья,

развернусь всей бородою.

 

Самовары и бинокли,

марки, вымпелы и бляхи,

вы совсем еще неплохи,

только несколько обмякли.

 

Выйду гоголем к туристам,

флягой устрашу британцев

и под флагом коммунизма

извлеку «Зенит» из ранца –

 

щёлкну школу с фотовспышкой,

вниз по липовой брусчатке

с характерною одышкой

буду в детство возвращаться.

 

Только здесь меня не помнят,

даже кошек нет знакомых,

людям в хаки я не ровня –

улыбаюсь по-другому.

 

На скамеечке Булгаков,

приспособленный для селфи.

Мне навстречу люди-раки.

Спуск склоняется по Мерфи.

 

Ничего, что я нарядный –

стены дышат суеверьем,

то крадётся что-то рядом,

то поскрипывает дверью.

 

Ухожу в кофейный морок

там, где памятник лошадке:

почему-то спуск недолог,

прохожу уже украдкой,

 

где подержанные вещи

в сувенирном изобильи,

между ними – пращур вещий.

Или песенку забыли?

7.03.19

 

Рифма

Подгуляла рифма, наблатыкалась:

строит рожи, крутит языком,

верховодит, жалится, истыкала

стопки томиков свинцовым каблуком.

 

Ты ее не жалуй, не подлаживай

умствие под вычурный кутёж,

потому что в ней сгорают заживо,

озаряя образов крутёж,

 

потому что от ее ауканья,

перестука, схвата, гопака

чудный смысл, догадку, как в строку коня,

запрягает звук издалека,

 

потому что всё уже досказано,

всё сбылось – ты только отвяжись

от опаски из небесной скважины

отозваться в собственную жизнь.

31.03.19

 

Дождь над Одером

Дорогой семье Бегунов

Идёт бычок, качается,
Вздыхает на ходу…
А. Барто

Я стою над Одером,

как бычок над Лыбедью,

дождь, как будто с родины –

всполошился, лыбится.

 

Всё, что не полюбится, –

отшутясь, изменится.

Всё, что приголубится, –

в отраженьях пенится.

 

Почему же горькую

не приму с присядкою –

в танце мысли бойкие,

в пьяни смыслы гладкие.

 

Примирившись с чаяньем

плутовством намерений,

всё моё отчаянье

устремится в рвение.

 

Стерпится все Слубице,

огранённой в гоноре.

Франкфурту все слюбится –

копошатся вороны.

 

Дождь настолько искренний,

что невольно плачется,

гаснут в небе кисточки,

всё куда-то прячется.

 

Дождь на это щурится –

досточка шатается,

как тут не зажмуриться,

спьяну не покаяться?

 

Дождь стоит над Одером,

польской водкой мается –

кажется, что родина

за дождем кончается.

31.03.19

 

Корова

Парное лето. Поле в запустенье.

Черкасские обрывы на сносях.

Сипят, гундосят в рыжем нетерпенье

степные слепни на рябых боках.

 

Коровий день медлителен до дрожи:

то мордой крутит, то разит хвостом,

то долго смотрит на одно и то же,

как будто поле ходит ходуном.

 

Потом придёт усталая дорога,

родимый хлев, знакомая рука

и тёплый сон за пазухой у Бога

с разводами парного молока.

31.03.19

 

Две тысячи девятнадцатый год

Предатели мои, хранители обид,

я пью кредитный чай, навскидку улыбаюсь

и радуюсь тому, что кто-то не убит

и что ведут пути через Подол трамваи.

 

Предатели мои, на солнечных часах,

какой бы смысл ни влёк, не остановишь тени.

День кружится во тьму – в картонных коробах

вздымаются и прут державные ступени.

 

Предатели мои, итог не будет внят,

все призраки сойдут на воровском перроне.

На блёклых улицах ликует панибрат

и крошит зарево дряхлеющей вороне.

 

Предатели мои, мой дом всегда открыт:

есть место для лузги и есть о чём полаять.

На сумраке души не запечётся стыд,

лишь по ночам искрят дремучие трамваи.

02.04.19

 

Сопрано

Иль это только снится мне?
А. Блок

Контрабас рвёт пальцы,

плещут клавиши,

каменеют брызги барабана,

саксофон, взлетая, стынет заживо,

уступая призраку сопрано.

 

И ещё почти не слышно голоса

в бирюзовом отсвете рояля,

а уже валторны клонят головы,

проводя дыхание по залу.

 

Издалёка, как дымок над хутором,

проступая в теневые пагоды,

пошептом из солнечного хруста

расцветает консонантов радуга.

 

И уже неважно, что завéдено,

рáзнит уязвлённых и богатых, –

агнец, обернувшись в ткани ведьмины,

раздувает угольки стаккато.

 

Всё поддастся страсти и смятению,

всё сожмётся, вырвется, расплещется,

озаряясь перевоплощением

невозможной к приближенью женщины.

 

Там, за ней, хрустальные соборы,

дерзновенья сладостного клича.

В ассонансе трепет Терпсихоры

выдаёт безумия величье.

 

И, достигнув высоты молчания,

замерев на раскалённой ноте,

улыбнётся в суету отчаянья:

эта гибель – вечная работа.

 

Отступив под флейтовые своды,

в заводи смычкового смирения,

тихо гаснет в сумерках фагота,

осыпаясь бархатом сирени.

 

А потом ладошкою по залу,

как по запотевшему окошку, –

то её улыбка задрожала

или боль утешилась немножко.

 

Торжество букетов и объятий

под высокой люстрой быстротечно,

и уже невыносимо платье,

холод обволакивает плечи.

 

Слава Богу, все уходят в улочки,

и опять за праздничную смерть

будут светоносить окна булочной,

в кабаках до одури гореть.

 

Косточки на палочках, откровений кляузы,

собираясь в каторжный клавир,

душу мнут, заманивают в паузы

ненасытный, непроглядный мир.

7.04.19

 

Собака

На свету бездомная собака,

улыбаясь, предавалась лаю,

мне казалось, солнце-забияка

катится от погреба к сараю.

 

Мне казалось, что не будет лучшего,

что уже сбылось всё, что пригрезилось,

а собака жалилась и мучила,

огрызалась, то кричала весело,

 

так, что мысли скверные соседей

заговором пропитали воздух,

что-то ощетинилось в подъезде,

пьяницы стаканились без тоста.

 

Я же выпью за собаку – горькую,

подкормлю – чем только не закусится,

а она пригреется, насупится,

засопит, когда забудусь только.

 

А потом мы с этою собакою

прогуляемся по невозвратной набережной,

где за храмом даже звуки набожны,

и, как страх, естественна отвага.

 

Мы пройдём клеймёною дорогою,

уголками крымского подгорья.

Углем лай написан любо-дорого –

выправляет взгляды исподлобья.

 

И когда-нибудь на глупой выставке

или на дурном аукционе

мы с собакою из рамы выскочим,

удерём из правописной зоны.

 

Пусть соседи больше беспокоятся –

лаять никогда не перестанем

потому, что жирными оглоблями

солнце разворачивает сани,

 

потому, что на картинах искорки

от надежды и отважной браги –

мы друг другу предаёмся искренне,

отзываясь светом на бумаге.

10.04.19

 

Встреча в горах

Нине Симич и Милану Паничу

В еловых сумерках встречаются поэты

на пешеходном траке через горы.

Из века в век ступеньками созвучий

они бредут, разгадывая слово

в его немыслимых преображеньях,

не опасаясь проступать неслышно

на шумных улицах и гулких площадях.

Они, как Радомир, неуязвимы

в неспешном постижении молитвы,

нежны, как Еремия, и беспечны,

как солнечные дети – Мирославы.

Мы слушаем друг друга с удивленьем,

подозревая, что в Высоких Татрах

стихи, как ели, погружают нас

в минуты драгоценных превращений

на берегу Великого Дуная.

12.04.19

Суббота

Марии Бураго

Шестого дня отчаянье роднило,

слух осеняла зоркая пчела,

во всех соборах будущность бубнила,

со всех разлук свидания ждала.

 

И на миру в необратимый праздник

соцветия садов и облаков –

так далеко до неизбежной казни

и так светло от страстных катастроф.

 

Пыльцой ведёт пчела свой мёд с изнанки,

в мясистых сотах пенится янтарь –

под побежалостью искрятся перебранки,

дымится киноварь и проступает ярь.

27.04.19

2019-07-15T16:27:41+02:00Избранное|